Почему-то одиночество непереносимо зимой и нормально весной.
 Когда светит солнышко.  Неужели мы так метеозависимы?  Это ужасно.
 Не люблю быть зависимой ни от  чего, даже от погоды!  Одиночество мне в принципе, нравится.  Я лучше распределяюсь, многое успеваю.  Одиночество – единственно возможное средство для самосохранения человека.  Никто не предаст, не обругает, порчу не наведёт.  Например, к алкоголикам,  это утверждение не применимо.  С алкоголиками ровно наоборот. Они просто обязаны быть в обществе. Не важно в каком – в театральном, киношном, рабочем,  сельскохозяйственном – любом.   Лишь бы быть под присмотром.  Надо, чтобы обязательно кто-то видел, как он (или она) напивается, а когда настаёт час «X», ну, там, горячка белая или ещё что -   принял единственно верное решение насчёт  своевременной госпитализации данного алкоголика.

У меня был свободный февраль. Я много гуляла, ела, ходила по магазинам, в театры захаживала.  Думала о всяком разном. И вот до чего я додумалась: мне нужны резиновые сапоги. В них – ничего не страшно - наступят на ногу, плевать, в лужу зайти – одно удовольствие. Вместо пальто от Армани – телогрейка.  Упадёшь в лужу – не беда, порвут в метро – ну и хрен бы с ней. Зато спокойно идёшь себе, не волнуешься. Пусть другие волнуются, когда я им на  пути повстречаюсь.  Ох, дорого бы я отдала, чтобы в таком виде, например, на Вадика Верника натолкнуться в городской суете: «Привет, Вадик! Ну, как,  ты не забыл, что я у тебя в радиопередаче по «Культуре» в среду в эфире буду?»  А он мне: «Нет-нет, что вы! Я вас не знаю!».  И в ужасе как побежит от меня, только пятки засверкают.

Вчера мне приснился мёртвый индеец. Что-то собирательное -  из фильмов тогдашней социалистической Германии и из фильмов Чака Норриса.  Сон был цветной. Поэтому к индейцу по-началу у меня не было претензий – красочно и весело. Мёртвый индеец лежал поперёк своего коня, или чужого, не суть. Вокруг него ходила  парочка нехороших ковбоев  и как-то так тихо и не очень уверенно переговаривались друг с другом. Мол, убить-то мы его убили, а что с ним делать дальше – непонятно. Тащить как-то надо, наверное, и где-то закопать, так чтоб никто не нашёл.  Но вдруг в какой-то момент,  понимаю, что мёртвый индеец – это, в общем, я.  И говорят они обо мне. На этой оптимистичной ноте я проснулась, и стало понятно,  раз  я всё слышала, значит, индеец, т.е. я, была жива. Просто находилась в неудобной позе.